|
Информационное право
Сергей Потапенко,
судья Верховного Суда РФ, доктор юридических наук, профессор Кафедры ЮНЕСКО по авторскому праву и другим отраслям права интеллектуальной собственности
О судебной практике по диффамационным спорам
Диффамация – это общепринятый в большинстве стран мира юридический термин, под которым понимается правонарушение в виде распространения (произнесения слов или публикации) не соответствующих действительности фактических сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию потерпевшего.
Этот термин имеет латинское происхождение - "diffarnatio". От него происходит английское "defamation", что в переводе означает "порочить". Нормы диффамационного права на сегодня имеются в странах как романо-германского, так и англо-американского права. Например, в Великобритании действует Закон о диффамации 1996 года (Defamation Act 1996). Как в континентальной Европе, так и в странах Британского содружества, и других странах обычного права, в качестве устойчивой тенденции последних лет отмечается фактическое прекращение применения уголовного наказания за диффамацию. За подобные деликты применяется в основном гражданско- правовая ответственность.
В общей системе мирового права диффамационное право занимает весьма скромное место. Однако если смотреть на него с точки зрения приоритетов, защищаемых правом вообще, где на первом месте находятся права, свободы и законные интересы конкретного индивида, то диффамационное право приобретает весьма важное значение в системе права, поскольку на основе его регулятивных и охранительных норм строятся отношения между личностью и средствами массовой информации.
Основное отличие зарубежного института диффамации от российского института защиты чести, достоинства и деловой репутации (ст. 152 ГК РФ) в том, что в диффамационном праве гражданско-правовая судебная защита этих нематериальных благ возможна только при условии одновременной защиты права на свободу слова и массовой информации. Поэтому суть любого диффамационного спора - в разрешении коллизии между правом на защиту чести и достоинства, с одной стороны, и правом на свободу слова и массовой информации, - с другой.
Наметившаяся в последние годы тенденция к унификации правовых систем разных стран позволяет рассматривать позитивно зарекомендовавший себя за рубежом институт диффамации в качестве аналога для внедрения в российское гражданское законодательство и судебную практику.
Ранее неведомый большинству практикующих российских юристов термин "диффамация" все чаще используется не только в научных публикациях, но и в решениях Европейского Суда по правам человека. При этом если “прежде мы могли позволить себе интересоваться практикой Европейского суда лишь в познавательном плане, теперь его придется рассматривать в качестве своеобразной международной судебной инстанции, юрисдикция которой распространяется на жалобы граждан стран-участниц Совета Европы, в том числе и российских, и дела, которые являлись предметом рассмотрения судов Российской Федерации". Таким образом, для российских судей настало время, когда нужно не только правильно понимать прецеденты Европейского Суда, но и на практике реализовывать основные положения диффамационного права, как это делает Европейский Суд по правам человека.
Сразу отмечу, что за последние годы российская судебная практика существенно продвинулась в применении принципов диффамационного права, ориентируясь при этом на нормы европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод, особенно в части ограничений свободы массовой информации (ст. 10 Конвенции).
Здесь уместно отметить, что в последние годы в юридической науке прослеживается тенденция к тому, чтобы рассматривать судебную практику в качестве источника права. Поскольку постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации можно отнести к источникам права, то можно говорить об их прецедентном характере для российской судебной практики. Для диффамационных споров таким прецедентом является постановление Пленума Верховного Суда от 18 августа 1992 г. № 11 в редакции постановления Пленума от 21 декабря 1993 г. № 11 с изменениями и дополнениями, внесенными постановлением Пленума 25 апреля 1995 г. № 6 “О некоторых вопросах, возникших при рассмотрении судами дел о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц”.
В связи с тем, что в настоящее время в Верховном Суде РФ проводится приведение ряда постановлений Пленума в соответствие с изменившимися нормами гражданского и гражданского процессуального законодательства, а также с современной правовой доктриной, автору данной статьи было поручено подготовить соответствующие изменения в вышеназванное постановление о защите чести и достоинства. Далее приводятся основные из внесенных предложений с соответствующими обоснованиями.
1) Пункт 1 предложено изложить в следующей редакции:
“Обратить внимание судов на то, что право граждан на защиту чести, достоинства и деловой репутации является их конституционным правом, а деловая репутация юридических лиц – одним из условий их успешной деятельности. При рассмотрении споров о защите чести, достоинства и деловой репутации суды должны обеспечивать должное равновесие между правом граждан на защиту чести, достоинства и деловой репутации с их же конституционным правом на свободу слова и массовой информации”.
Такая редакция обусловлена, прежде всего, тем, что в обязанность судов вменяется обеспечивать должное равновесие между правом граждан на защиту чести, достоинства и деловой репутации с их же конституционным правом на свободу слова и массовой информации.
По сути своей, данное изменение в случае его принятия Пленумом Верховного Суда РФ будет реализацией правовой позиции Конституционного Суда РФ, высказанной в определении от 27 сентября 1995 г. об отказе в принятии к рассмотрению жалобы А.В. Козырева, где указано, что при рассмотрении в судах общей юрисдикции дел о защите чести и достоинства надлежит решать, укладываются ли ставшие предметом спора сведения в рамки политической дискуссии, как отграничить распространение недостоверной фактической информации от политических оценок и возможно ли их опровержение по суду. Конституционный Суд отметил, что суды общей юрисдикции вправе и обязаны обеспечивать должное равновесие при использовании конституционных прав на защиту чести и достоинства, с одной стороны, и свободу слова - с другой.
Предложено также дополнить вышеназванное постановление Пленума Верховного Суда РФ пунктом 1-1 следующего содержания:
“Пунктом 5 части 1 ст. 33 АПК РФ установлена специальная подведомственность арбитражным судам дел о защите деловой репутации в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности. При этом согласно части второй названной статьи указанные дела рассматриваются арбитражными судами независимо от того, являются ли участниками правоотношений, из которых возникли спор или требование, юридические лица, индивидуальные предприниматели или иные организации и граждане.
Исходя из этого, дела о защите деловой репутации в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности подлежат рассмотрению в арбитражных судах и в случае привлечения к участию в деле гражданина, не имеющего статуса индивидуального предпринимателя, в том числе автора распространенных (опубликованных) сведений”.
Основанием для предложенного дополнения является то, что введенный в действие с 1 сентября 2002 г. АПК РФ изменил подведомственность судебных споров о защите деловой репутации для арбитражных судов, что повлекло за собой и изменение в компетенции судов общей юрисдикции, в связи с чем возникли некоторые вопросы в правоприменительной практике.
Как и ранее, подведомственность дел о защите деловой репутации судам общей юрисдикции можно определить методом исключения, исходя из того, что им подведомственны все дела за исключением тех, которые отнесены к ведению арбитражных судов (п. 3 ст. 22 ГПК РФ). Однако если до принятия двух названных новых процессуальных кодексов основными критериями разграничения компетенции между судами общей юрисдикции и арбитражными судами по рассмотрению гражданских дел о защите деловой репутации были характер спорных правоотношений и их субъектный состав, то в настоящее время разграничение должно проводиться только по характеру спорных правоотношений, а субъектный состав для определения подведомственности утратил былое значение.
Пунктом 5 части 1 ст. 33 АПК РФ установлена специальная подведомственность арбитражным судам дел о защите деловой репутации в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности. При этом согласно части второй уже названной статьи указанные дела рассматриваются арбитражными судами независимо от того, являются ли участниками правоотношений, из которых возникли спор или требование, юридические лица, индивидуальные предприниматели или иные организации и граждане.
На этот счет в п. 9 постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ № 11 от 9 декабря 2002 г. “О некоторых вопросах, связанных с введением в действие Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации” отмечено, что при применении п. 5 ч. 1 ст. 33 Кодекса необходимо учитывать, что дела о защите деловой репутации в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности подлежат рассмотрению в арбитражных судах и в случае привлечения к участию в деле гражданина, не имеющего статуса индивидуального предпринимателя, в том числе автора распространенных (опубликованных) сведений.
То есть дело о защите деловой репутации юридического лица арбитражному суду неподведомственно, если оно возникло из отношений, не относящихся к экономической деятельности истца, даже если сторонами такого спора будут юридические лица или индивидуальные предприниматели. И наоборот, арбитражный суд обязан рассмотреть спор о защите деловой репутации, вытекающий из экономических отношений, несмотря на то, что ответчиком по делу будут физическое лицо, не являющееся индивидуальным предпринимателем.
Существенным представляется предложение дополнить пункт 7 постановления Пленума Верховного Суда РФ частью 2 следующего содержания:
“В текстах средств массовой информации следует различать фактические сведения, которые можно проверить (верификация) и оценочные мнения, которые не являются предметом судебной защиты в порядке, предусмотренном ч. 1 ст. 152 ГК РФ, поскольку их соответствие или несоответствие действительности недоказуемо. При этом показать несостоятельность того или иного мнения можно путем использования права на ответ (ч. 3 ст. 152 ГК РФ) в случае, когда высказанное мнение затрагивает права и законные интересы потерпевшего. Если мнение высказано в оскорбительной форме, потерпевший на основании ст. 151 ГК РФ может требовать компенсации морального вреда. В этом случае содержание мнения вообще не имеет юридического значения. Суд должен установить, является ли унижающей честь, достоинство и деловую репутацию потерпевшего форма выражения мнения”.
В настоящее время судебная практика преимущественно ориентирована на то, что предметом опровержения в порядке ст. 152 ГК РФ могут быть не только фактические сведения, но также мнения и оценки. С таким подходом также нельзя согласиться. Он обусловлен односторонним пониманием права каждого на судебную защиту от диффамации без учета такого же права на свободу слова и массовой информации. К тому же процессуальные принципы состязательности и диспозитивности в гражданском судопроизводстве не дают права суду требовать от СМИ предоставления конкретных фактов, которые легли в основу отрицательных оценок. Мнение – категория субъективного характера, каждый вправе его высказать и не обязан при этом в газетном сообщении каждое свое определение снабжать обильной фактурой. Например, невозможно отграничить критическое высказывание депутата о плохой работе мэра города, искренне считающего эту работу плохой, от такого же высказывания другого депутата, который, однако, исходит из вредных намерений или личной неприязни к мэру города. Судьи не должны заниматься выяснением такого рода обстоятельств, это
противоречит смыслу ст. 152 ГК РФ.
Проведенные обобщения судебной практики по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации показало, что имеют место случаи, когда суды выносили судебные решения, в которых признавали не соответствующими действительности, порочащими потерпевшего сведения типа “Иванов – плохой глава администрации”, или “политические взгляды Сидорова носят реакционный характер”. Чистые оценки “хороший - плохой”, “добрый - злой” не могут быть предметом опровержения, поскольку не поддаются проверке на истинность. Оценочное суждение говорит не об объекте, а об отношении субъекта к объекту. На этих позициях последовательно стоит Европейский суд по правам человека. В решении этого суда по делу Лингенс против Австрии от 8 июля 1986 г. суд признал оценочными такие высказывания журналиста в отношении федерального канцлера Австрии как “низкопробный оппортунист”, “аморальный”, “недостойный”. В решении Европейского суда указано, что “с точки зрения суда, следует проводить тщательное различие между фактами и оценочными суждениями. Существование фактов может быть доказано, тогда как истинность оценочных суждений не всегда поддается доказыванию”.
Реальная потребность судебной практики в том, чтобы дать судьям, журналистам и другим заинтересованным лицам четкое и однозначное разъяснение того, что существуют фактические сведения, которые можно проверить (верификация) и оценочные мнения, которые не являются предметом судебной защиты в порядке, предусмотренном ч. 1 ст. 152 ГК РФ, поскольку их соответствие или несоответствие действительности недоказуемо.
На такую позицию в отдельных случаях встает и Верховный Суд Российской Федерации. Процитируем выдержку из определения судебной коллегии по гражданским делам высшего судебного органа страны от 19 ноября 1999 г. по иску Ш. к ФСБ РФ о защите чести и достоинства: “Отнесение судом указания в служебной характеристике на наличие у истца таких черт характера как амбициозность, необъективность, некритичное отношение к своим поступкам, к сведениям, не соответствующим действительности и порочащим его честь и достоинство, нельзя признать правильным. В данном случае, указывая в характеристике черты характера Ш., дается его оценка как личности, эти качества не являются сведениями и потому не подлежат опровержению”. Такой подход соответствует практике Европейского суда по правам человека, способствует интеграции России в правовое поле европейского сообщества.
Пункт 11 вышеназванного постановления Пленума Верховного Суда РФ после слов “Требование о возмещении морального вреда может быть заявлено самостоятельно, если, например, редакция средства массовой информации добровольно опубликовала опровержение, удовлетворяющее истца” предложено дополнить следующим предложением: “Это обстоятельство должно быть учтено судом при определении размера компенсации морального вреда”.
Такое дополнение обусловлено необходимость развития досудебного урегулирования диффамационных споров. Если для прессы вовремя опубликованное опровержение послужит основанием для значительного уменьшения судом размера компенсации морального вреда, как это делается в большинстве американских судебных округов, когда взыскиваются убытки при подтверждении диффамации, то в судах будет меньше споров о защите чести, достоинства и деловой репутации, а СМИ получат возможность реально уменьшить свои расходы, если ими допущен диффамационный деликт.
И, наконец, пункт 11 постановления Пленума Верховного Суда РФ предлагается дополнить абзацем следующего содержания:
“В п. 7 ст. 152 ГК РФ записано, что правила настоящей статьи о защите деловой репутации гражданина соответственно применяются к защите деловой репутации юридического лица. Применяя эту норму закона, суды должны учитывать, что право на компенсацию морального вреда предоставлено только физическому лицу, в отношении юридических лиц исковые требования о компенсации морального вреда удовлетворяться не должны, поскольку закон (ст. 151 ГК РФ) определяет понятие морального вреда как причинение физических и нравственных страданий. Эти страдания способен переживать только человек, поэтому в ст. 151 ГК РФ говорится о компенсации морального вреда гражданину”.
Таким дополнением можно завершить длительное время не утихающую дискуссию о том, имеют ли юридические лица право на компенсацию морального вреда при умалении их деловой репутации. Большинство ученых-цивилистов разделяют выводы комментаторов ГК РФ М. Брагинского, Е. Суханова, К. Ярошенко о том, что юридическим лицам моральный вред возмещаться не должен. Однако, как указано в п. 5 постановления Пленума Верховного Суда от 20 декабря 1994 г. № 10 с изменениями и дополнениями, внесенными постановлениями Пленума от 25 октября 1996 г. № 10, от 15 января 1998 г. № 1 “Некоторые вопросы применения законодательства о компенсации морального вреда”: “Правила, регулирующие компенсацию морального вреда в связи с распространением сведений, порочащих деловую репутацию гражданина, применяются и в случаях распространения таких сведений в отношении юридического лица”.
Такой подход, как представляется, является неправильным, поскольку закон (ст. 151 ГК РФ) недвусмысленно определяет понятие морального вреда как причинение физических и нравственных страданий. Эти страдания способен переживать только человек, поэтому в ст. 151 ГК РФ говорится о компенсации морального вреда гражданину. В ст. 152 ГК РФ указано, что “правила настоящей статьи о защите деловой репутации гражданина соответственно применяются к защите деловой репутации юридического лица. Термин “соответственно” означает применимость только тех положений данной нормы, которые соответствуют правовой природе юридического лица.
Кстати, по сложившейся в арбитражных судах практике моральный вред юридическому лицу не компенсируется.
Вне зависимости от того, в какой степени будут реализованы приведенные в настоящей статье предложения, уже сам факт проводимой в Верховном Суде РФ работы по пересмотру известного постановления Пленума Верховного Суда РФ – несомненное свидетельство заботы о повышении эффективности судебной защиты прав человека в отношениях средств массовой информации с обществом и отдельной личностью.
Виктор Монахов,
кандидат юридических наук, профессор Кафедры ЮНЕСКО по авторскому праву и другим отраслям права интеллектуальной собственности
Основные информационные права и свободы:
Проблемы правопонимания и правоприменения
В отечественном, зарубежном и международном конституционно- правовом лексиконе категория “основные права и свободы” достаточно широко используемая правовая конструкция. В отечественной юридической доктрине и практике к “основным” обычно относят права и свободы, закрепленные в главе 2 Конституции РФ 1993 г.
Основные права и свободы в сравнении с “иными” правами и свободами обладают несколько повышенным конституционно-правовым весом. Так, норма ст. 2 Конституции РФ, права и свободы человека (то есть все, а не только основные) квалифицирует в качестве “высшей ценности”. Что же касается основных, то норма ч. 2 ст. 17 Конституции РФ, учитывая их естественно-правовой генезис, закрепляет важное дополнительное качество “основных прав и свобод” - “принадлежность каждому от рождения” и “неотчуждаемость”.
Категория “основные права и свободы” употреблена и в ч. 1 ст. 55 Конституции РФ. Кстати, контекст этой конституционной нормы позволяет вычленить еще один классификационный разряд прав и свобод – “другие общепризнанные права и свободы”.
К числу содержательных признаков основных прав и свобод относится также и то, что их ограничение государством может быть осуществлено только в определенных исключительных по своему характеру обстоятельствах (ч. 5 ст. 13, ч. 3 ст. 55, ч. 2 ст. 56., ст. 63 Конституции РФ).
Права и свободы: общее и особенное Рассматривая вопрос о разграничении прав и свобод, следует, прежде всего, отметить, что в конституционно-правовой доктрине это разграничение носит достаточно условный характер. В целом, считется, что по своей юридической природе и системе гарантий права и свободы однородны. В то же время, некоторые элементы различий выделить можно, так как они однородны, но не тождественны.
Различая права и свободы, мы, среди прочего, отдаем дань уважения определенным политико-правовым традициям, сложившимся в 18-19 веках. Во-вторых, употребление категории "свобода" позволяет нам в методологических и иных прикладных целях подчеркнуть особенность сферы реализации той или иной правовой возможности, на время, отстраняясь от внимания к результатам действий по ее реализации (свобода мысли, слова, печати, вещания, сетевой коммуникации). Тогда же, когда мы желаем подчеркнуть то обстоятельство, что в данном контексте речь идет о достаточно определенных действиях конкретных управомоченных лиц корректнее употребление категории "права", а не “свободы”.
В целом можно сказать, что свободы в сравнении с правами – представляют собой менее четко выраженные, определенные, формализованные правовые возможности.
Норма же ч. 4 ст. 29 Конституции РФ дает нам пример некого симбиоза "права" и “свободы” (право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию).
Частно-публичный дуализм права на доступ к информации Одно из основных правомочий, вытекающих из нормы ч. 4 ст. 29 Конституции РФ образует правомочие так называемого “общественного доступа” к информации. Одним из квалифицирующих признаков этого вида доступа к информации является то, что его управомоченный субъект не специальный, а общий. Это означает, во-первых, что по общему правилу, субъектом общественного доступа к информации является любой человек, находящийся на территории России, вне зависимости от того, является ли он гражданином РФ, иностранцем или лицом без гражданства. Во-вторых, субъектом общественного доступа к информации может быть не обязательно “физическое”, но и “юридическое” лицо или структура, обладающая его - “юридического лица” – правами. Наконец, объект такого доступа - любая, не ограниченная в установленном федеральным законом порядке в доступе информация, потребная каждому для его частного и общественного развития.
Особо подчеркнем то обстоятельство, что правовой режим общественного доступа по общему правилу не предполагает обязанности его субъектов приводить какие-либо обоснования своего желания на получение запрашиваемой ими информации (ч. 1 ст. 12 ФЗ “Об информации, информатизации и защите информации” от 20.02.1995 г. № 24-Ф3). Напротив, создатели информационных ресурсов обязаны формировать их открытыми и общедоступными, за исключением той информации, которая отнесена законом к категории ограниченного доступа. Отказ в запрашиваемой информации неограниченного доступа – самостоятельный предмет судебного обжалования.
Резюмируя, можно констатировать, что объект общественно-доступной информации также как и ее субъект носит общий, а не специальный характер.
Наряду с “общественным доступом” к информации Конституция РФ закрепляет конституционно-правовой режим частного доступа к информации. Этому посвящена норма ч. 2 ст. 24 Конституции РФ. Ее основная ориентация – регулирование отношений именно частного доступа. Разумеется, возможности этого конституционно-правового правомочия по доступу частному могут быть задействованы и для доступа общественного. Однако такого рода использование правового механизма нормы ч. 2 ст. 24 Конституции РФ будет во многом носить характер “нецелевого”. В частности, в рамках этого механизма серьезным ограничителем “общественного” характера доступа является конституционно закрепленное императивное условие ее применимости - “непосредственность” затрагивания прав и свобод запрашиваемых заявителем “документов и материалов”.
В целом, правовой режим этого вида доступа к информации довольно существенно отличается от предусмотренного ч. 4 ст. 29 Конституции РФ. Прежде всего, отличие в том, что здесь мы в гораздо большей степени имеем дело именно с “правом”, а не со “свободой”. Почему? Во-первых, потому что в норме ч. 2 ст. 24 Конституции РФ речь идет не о вообще “информации”, а только о такой ее разновидности как “документированная”, т. е. о конкретных сведениях, содержащихся в “документах и материалах”.
Во-вторых, эти сведения должны “непосредственно затрагивать” права и свободы адресатов этой нормы. Именно в корреляции с этим существенным признаком правового механизма нормы ч. 2 ст. 24 Конституции РФ, неправомерный отказ должностного лица в предоставлении собранных в установленном порядке документов и материалов, непосредственно затрагивающих права и свободы гражданина, либо предоставление гражданину неполной или заведомо ложной информации, если эти деяния причинили вред правам и законным интересам граждан, образуют состав не просто правонарушения, а уголовного преступления (ст. 140 УК РФ “Отказ в предоставлении гражданину информации”).
В-третьих, норма данной статьи четко определяет тех субъектов, на ком лежит обязанность обеспечения реализации правомочия субъектов частного доступа (органы государственной власти, органы местного самоуправления, их должностные лица). Наконец, не забудем об еще одном важном правовом условии: такой доступ легитимен “если иное не предусмотрено законом”.
Не исключено, что функционирование и дальнейшее развитие наряду с правовым институтом “общественного доступа” правового института частного доступа к информации сыграет роль системообразующего фактора в формировании информационного публичного и частного права
От доктрины к норме В отечественной правовой доктрине тезис о необходимости выделения основных информационных прав и свобод человека и гражданина в отдельный правовой институт, а также их конституционно-правового закрепления развернутое научное обоснование и признание получил в начале 80-х годов прошлого века. Еще почти десять лет понадобилось для того, чтобы этот институт получил достойное нормативное воплощение. “Декларация прав и свобод человека и гражданина”, принятая Верховным Советом РСФСР 22 ноября 1991 г., посвятила этому институту две статьи (ст.ст. 9 и 13), закрепив и регламентировав в них право лица на охрану персональной информации и право каждого на поиск, получение и распространение информации. Социально-правовую сущность этих прав можно представить в виде следующих лапидарных, но емких словесных формул – право таить и право знать.
В Конституции Российской Федерации 1993 г. эти нормы получили дальнейшее развитие, прежде всего, в статьях 23, 24, 29 и 42. Перечисленные статьи отнюдь не исчерпывают перечень действующих конституционно-правовых установлений, в той или иной степени участвующих в регулировании отношений, связанных с реализацией основных информационных прав и свобод на территории Российской Федерации, составляющих в своей совокупности конституционно-правовую основу информационно-правового статуса человека и гражданина в РФ.
Международно-правовые стандарты Основу международно-правовой регламентации права на информацию составляют положения ст. 19 Международного пакта о гражданских и политических правах, принятого Генеральной Ассамблеей ООН 16 декабря 1966 г. Как известно, эти положения устанавливают право каждого человека свободно “искать, получать и распространять всякого рода информацию и идеи независимо от государственных границ”. СССР подписал этот международно-правовой акт в Международный год прав человека, в марте 1968 г. Ратификация этого документа состоялась в 1973 г., а юридическую обязательность для СССР этот Международный пакт обрел 23 марта 1976 г. Россия, как государство-продолжатель и правопреемник всех международно-правовых обязательств СССР, является участником этого Пакта.
В Европе, параллельно с Международным пактом, принятым ООН, действует и пользуется значительно большим юридическим и политическим весом Европейская Конвенция о защите прав человека и основных свобод (ЕКПЧ), подписанная первыми десятью государствами-членами Совета Европы 4 ноября 1950 г.
Статья 10 ЕКПЧ закрепляет право каждого человека “получать и распространять информацию и идеи без вмешательства государственных органов и независимо от государственных границ”. Обратим внимание на укороченность (по сравнению с формулировками Международного пакта) формулы Европейской конвенции. В ней отсутствует право поиска информации при наличии права ее получения и распространения. “Получение” – это пассивная форма удовлетворения информационных потребностей человека, в то время как “поиск” - гораздо более активная и эффективная. Кстати, соответствующая формулировка российской конституционной нормы (ст. 29 ч. 4) пятичленна. Кроме уже упоминавшихся прав поиска, получения и распространения информации, на территории РФ каждый имеет право свободно “передавать” и “производить” информацию любым законным способом.
Кроме ст. 10 ЕКПЧ европейское право содержит еще ряд документов, с разной степенью юридической обязательности и с разными предметами регулирования, регламентирующих отношения по доступу к информации. В этом ряду, прежде всего, упомянем Рекомендацию Комитета Министров Совета Европы R(1981)19 “О доступе к официальной информации, находящейся в распоряжении государственных органов”. Новая редакция этого документа – Рекомендация R(2002)2 “О доступе к официальным документам” - была принята по результатам многолетней работы международной группы экспертов Совета Европы по доступу к официальной информации (DH-S-AC).
Еще одной, весьма значимой и полезной для становления и развития в России конституционного права на доступ к информации является Рекомендация Комитета Министров Совета Европы R(1994)13 “О мерах по обеспечению транспарентности средств массовой информации”. В первой же статье этот документ определяет, что “общественность должна иметь возможность доступа на справедливой и непредвзятой основе к некоторым основным сведениям о СМИ”. Принимая во внимание, что цель транспарентности СМИ заключается в том, чтобы каждый мог знать, кто реально владеет тем или иным СМИ, дабы иметь возможность формировать мнение по отношению к распространяемой этими СМИ информации, в Рекомендации вполне обоснованно прописывается особый правовой режим “прозрачности” именно электронных СМИ.
Заключая обзор международно-правовых стандартов в сфере регулирования информационных прав и свобод, можно вполне обоснованно резюмировать, что правовое регулирование такого рода информационных отношений – важная и активно развивающаяся часть предмета регулирования международного публичного права и международного гуманитарного права.
Поскольку в обозримой перспективе роль и значение этой системы договорных и обычных норм будет объективно возрастать, постольку правомерно выдвинуть предположение о том, что практически везде внутригосударственные отношения в области основных информационных прав и свобод во все большей степени будут развиваться под непосредственным и ощутимым “внешним” влиянием, в качестве некого опосредованного объекта международно-правового регулирования.
Существует даже точка зрения, согласно которой неуклонное сближение международно-правового и конституционно-правового институтов прав и свобод человека и гражданина в будущем может сделать последний излишним. Не вдаваясь в развернутую оценку столь радикального взгляда на общую перспективу взаимодействия международного и внутригосударственного права, все же выскажу одно принципиальное соображение, имеющее к этой перспективе прямое отношение. Мне кажется, что в любом случае мы можем вполне обоснованно вести речь об эволюционном формировании некоего единого глобального информационно-правового статуса человека и гражданина как одной из сущностных черт зримо становящейся на наших глазах новой мировой цивилизации, основанной на знаниях и информации.
Критерии правомерности ограничения
информационных прав и свобод Информационные права и свободы никогда и нигде не носили абсолютного характера. Российское информационно-правовое пространство в этом смысле не исключение. Уже норма ч. 2 ст. 13 “Декларации…” 1991 г. содержала определенную формулу ограничений информационных прав, предусматривающую, в частности, возможность установления ограничений права на доступ к информации только “законом” и только в целях охраны личной, семейной, профессиональной, коммерческой и государственной тайны, а также нравственности”.
Конституция РФ также содержит определенные ограничения в отношении реализации информационных прав и свобод. Так, норма ст. 29 содержит жесткое требование: "Не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства". В силу положений статей 23 и 24 Конституции свобода операций с информацией ограничена конституционными правами на неприкосновенность частной жизни и тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений. Нормы ст. 49 Конституции РФ, закрепляющей принцип презумпции невиновности и ст. 44, гарантирующей защиту интеллектуальной собственности, также налагают определенные ограничения на работу с информацией, поскольку категории “интеллектуальная собственность” и “презумпция невиновности” в своем содержании имеют существенные информационные составляющие.
Кроме того, ограничение некоторых информационных прав и свобод человека и гражданина предусмотрено ст. 55 Конституции РФ, но "только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства". Закрепленные в Конституции ограничения по своему содержанию близки к соответствующим ограничениям, закрепленным международными актами, в частности, ЕКПЧ.
Согласно ч. 2 ст. 10 ЕКПЧ, свобода информации и выражения мнений должна иметь некоторые ограничения, сопряженные “с формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые установлены законом и которые необходимы в демократическом обществе в интересах государственной безопасности, территориальной целостности или общественного спокойствия, в целях предотвращения беспорядков и преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия”.
Более конкретное представление о судебно-правовых критериях допустимости ограничений информационных прав и свобод можно получить, обратившись к достаточно многочисленным решениям Европейского суда по правам человека, связанным с применением ст. 10 Европейской конвенции. В рамках этого направления деятельности Европейский суд выработал определенные правовые алгоритмы оценки правомерности действий государства, ограничивающих информационные права и свободы. В частности, Европейский Суд последовательно анализирует фактические обстоятельства и юридическую аргументацию участников того или иного информационного спора с точки зрения следующей триады критериев:
- были ли действия властей основаны на законе;
- соответствуют ли они целям ограничений, предусмотренных п. 2 ст. 10 ЕКПЧ;
- были ли подобные действия в данных конкретных обстоятельствах необходимы в демократическом обществе.
В поисках конкретных примеров применения этих критериев в решениях Европейского Суда представляется целесообразным обратиться к судебной практике в сфере телерадиовещания. Первым в этом ряду является вынесенное 28 марта 1990 г. решение по делу “Гроппера Радио АГ и другие против Швейцарии”. В нем Европейский Суд пришел к выводу, что запрет ретранслировать программы из Италии, наложенный швейцарскими властями на кабельные компании Швейцарии, не нарушал гарантированное в статье 10 право этих компаний распространять информацию и идеи независимо от государственных границ. Суд решил, что запрет не вышел за пределы оставленной национальным властям сферы для вмешательства в осуществление свободы самовыражения по своему усмотрению в той мере, в какой это является не формой цензуры содержания или направления программ, а лишь мерой, направленной против станции, которую швейцарские власти имели основания полагать такой же швейцарской станцией, но работающей по другую сторону границы для того, чтобы обойти действующую в Швейцарии систему регулирования телекоммуникаций. Суд отказал заявителю, усмотрев в его действиях стремление обойти технические требования национального законодателя. Вместе с тем в этом решении содержится очень значимая правовая позиция, в соответствии с которой “государствам разрешено контролировать вещание в плане организации и, в особенности, в техническом аспектах. Это, однако, не значит, что лицензионные меры не должны подчиняться требованиям п. 2 ст. 10, ибо в противном случае это привело бы к результатам противоположным цели и назначению ст. 10, взятой в целом”.
Суд также подчеркнул: “право национальных властей регулировать систему лицензирования не может применяться по иным, не связанным с техническими вопросами, причинам, а также оно не должно препятствовать свободе выражения, за исключением требований, закрепленных в п. 2 ст. 10”.
В мае того же 1990 г. состоялось решение по делу “Аутроник АГ против Швейцарии”, где нарушение ст. 10 Конвенции было обнаружено. Фабулу дела составил отказ швейцарских властей дать одной из частных компаний разрешение на установку спутниковой антенны для приема некодированных телевизионных программ со спутника связи, принадлежащего СССР. Правовая основа отказа - отсутствие согласия государства, ведущего вещание.
Отметив, что данный отказ преследовал законную цель и исходил из необходимости предотвратить нарушение порядка в области связи и разглашения конфиденциальной информации, Суд постановил, тем не менее, что действия швейцарских властей вышли за “пределы области усмотрения, позволявшей им вмешиваться в осуществление свободы самовыражения”. Суд отметил, что сам характер рассматриваемых передач не дает оснований считать их не предназначенными для использования широкой публикой, что риска получения секретной информации благодаря использованию спутниковой антенны не существует. Подчеркнем, что в данном случае Суд отталкивался от технических и юридических новаций в деле спутникового вещания, в частности, от норм Европейской конвенции о трансграничном телевидении. Не будем забывать и того, что статья 10 ЕКПЧ “не препятствует государствам применять в отношении радио-, теле- и кинокомпаний разрешительный режим”.
Решение, вынесенное 24 ноября 1993 г. по делу “Информационсферайн Лентиа и другие против Австрии”, весьма прецедентно, поскольку именно при его подготовке Европейский Суд впервые рассмотрел вопрос о правомерности монополии государства на вещание. Заявители по данному делу жаловались, что они не могли создать радиостанцию и телестанцию, т. к. согласно законодательству Австрии это право зарезервировано исключительно за Австрийской радиовещательной корпорацией. Они утверждали, что это образует монополию, несовместимую с положениями ст. 10 ЕКПЧ. С их точки зрения, действующие в Австрии правила, а в особенности, монополия Австрийской радиовещательной корпорации, отражают главным образом желание властей обеспечить политический контроль за аудиовизуальной сферой в ущерб плюрализму и свободе творчества. Устраняя всякую конкуренцию, эти правила дополнительно служат обеспечению экономической жизнеспособности Австрийской радиовещательной корпорации за счет серьезного ущемления свободы предпринимательской деятельности.
Обосновывая свой вердикт, Суд сослался на свою правовую позицию по делу "Гроппера радио АГ" и другие против Швейцарии”. Технические аспекты, без сомнения, важны, но предоставление или отказ в выдаче лицензий могут быть поставлены также в зависимость от других соображений, включая такие вопросы, как характер и цели предполагаемой станции, ее потенциальная аудитория на национальном, региональном либо местном уровне, обеспечение прав и удовлетворение потребностей конкретной аудитории, а равно выполнение обязательств, вытекающих из международных договоров. Это, в свою очередь, может привести к такому вмешательству, цели которого правомерны в соответствии с третьим предложением п.1, но не совпадают с какой-либо из целей, изложенных в п. 2. Совместимость такого вмешательства с Конвенцией должна, тем не менее, оцениваться именно в свете других требований п. 2.
В своем решении Суд подчеркнул, что свобода слова в демократическом обществе не может быть успешно осуществлена без плюрализма, высшим гарантом которого выступает государство. Это вдвойне справедливо в отношении аудиовизуальных СМИ, чьи программы имеют широкую аудиторию. Вот почему наибольшие ограничения на свободу слова налагает государственная монополия, а именно полная невозможность осуществлять вещание иначе как через посредство национальной станции, и лишь в некоторых случаях и в весьма ограниченных пределах - при помощи местных кабельных станций. Далеко идущий характер подобных ограничений означает, что они могут быть оправданны только в случае особой необходимости. В данном случае такого рода необходимости Суд не обнаружил. Он посчитал неубедительными доводы по поводу ограниченности имеющихся в распоряжении правительства радиочастот и каналов. В современных условиях, подчеркнул Суд, “право государства вводить лицензирование аудиовизуальных средств информации приобретает новый смысл и назначение, а именно, в качестве обеспечения гарантии свободы и плюрализма информации, отвечающей общественным интересам”.
Как слово наше отзовется? В отличие от иных слов, слово законодателя и судьи, должно быть гораздо более “предсказуемым” по своим правоприменительным последствиям. Какие же механизмы нашей правовой системы “работают” над тем, чтобы “слово и дело” европейской судебной практики было внимательно осмыслено, правильно понято и бережно перенесено на почву родимых “правовых осин”?
В рамках постсоветского правового пространства особая роль в этом контексте принадлежит самому молодому ответвлению нашей судебной власти – конституционной юстиции. Именно посредством соответствующих правовых позиций, сформулированных в решениях конституционных судов стран СНГ, сложившиеся в мировом информационном праве интегрированные правовые представления о содержании и направлениях развития информационных прав и свобод “обретают свою плоть и кровь” в правовых системах наших стран.
Так, Постановление Конституционного Суда РФ от 4 марта 1997 г. № 4 по делу о проверке конституционности ст. 3 ФЗ “О рекламе”, подчеркнуло, что право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию относится к основным правам и свободам человека и гражданина.
Аналогичную и даже более развернутую правовую позицию содержит постановление Конституционного суда Республики Молдовы от 16 июня 1998 г. № 19. В нем, в частности, отмечено, что право на информацию является основным правом человека, поскольку развитие личности в обществе, осуществление свобод, предусмотренных Конституцией, включая свободу мысли, мнения, творчества, свободу публичного выражения посредством слова, изображения или иными возможными способами, предполагает и возможность восприятия информации об общественной, политической, экономической, научной, культурной жизни и др.
Еще один важный момент. Поскольку реальность нашего мира, в том числе ее информационная составляющая, соткана из противоречий, принципиально важной становится методическая сторона их разрешения. Конституционная юстиция выработала на сей счет мудрое методико-технологическое решение – руководствоваться принципом поддержания справедливого равновесия между интересами обеспечения права каждого на свободный поиск, получение, передачу, производство и распространение информации любым законным способом и реализацией других прав и охраняемых законом интересов.
В частности, поиск именно такого равновесия характерен для постановления КС РФ от 22 ноября 2000 г. № 14-П по делу о проверке конституционности ч. 3 ст. 5 Федерального закона “О государственной поддержке средств массовой информации и книгоиздания Российской Федерации”. Согласно правовой позиции КС РФ, конституционный смысл государственной поддержки средств массовой информации в России, понимаемой как совокупность устанавливаемых государством организационных, организационно-технических, правовых, экономических и иных мер, заключается в обеспечении конституционного права граждан на получение полной и объективной информации, свободы слова, а также независимости средств массовой информации. Федеральный закон "О государственной поддержке средств массовой информации и книгоиздания Российской Федерации", по мнению Суда, содержит материальные гарантии указанных конституционных прав и свобод, его нормы призваны способствовать созданию и деятельности свободных и независимых средств массовой информации в период становления в России гражданского общества и демократического правового государства.
Вместе с тем КС РФ признал, что ч. 3 ст. 5 данного федерального закона не соответствует Конституции Российской Федерации, ее статьям 8, 35 (части 2 и 3), 55 (часть 3), 130 (часть 1), 132 (часть 1) и 133, в той мере, в какой она - по смыслу, придаваемому ей правоприменительной практикой, - допускает передачу перечисленным в ней организациям и предприятиям, в том числе телерадиовещательным компаниям, в хозяйственное ведение находящихся в собственности субъектов Российской Федерации или являющихся муниципальной собственностью помещений, которыми эти организации и предприятия владеют либо пользуются в процессе своей производственно-хозяйственной деятельности, без согласия собственников, если такая передача осуществляется без надлежащего возмещения.
Сущность конституционно-правового вердикта КС РФ проста: оспариваемая законодательная норма нарушает баланс двух конституционных ценностей – права на информацию и права собственности – в ущерб последней, что не соответствует Конституции и подлежит исправлению.
Резюмируя, хотелось бы подчеркнуть следующую мысль: задача формирования в России и других странах СНГ надлежащей правовой базы информационного общества XXI века будет успешно решена лишь только в том случае, если, законодательствуя в столь “тонкой” сфере общественных отношений как информационные отношения, наши парламентарии будут уметь слушать и слышать голос судебной практики разрешения споров по поводу информации.
Павел Степанов,
начальник Правового управления МПТР России, кандидат юридических наук, доцент Кафедры ЮНЕСКО по авторскому праву и другим отраслям права интеллектуальной собственности
Источник - |
